Давно-давно это было.
Было это в те времена, о которых старые наши люди, шутя, говорили: «Было это при царе Опеньке, как
была земля тоненькая!»
А тогда действительно был царь, хотя и назывался он не Опеньком, а Николаем, и были на нашей земле господа
помещики и капиталисты.
А жили мы на хуторе, и от хутора до села было тогда верст три, а теперь, значит, километров
три с лишним.
На хуторе было с десяток хат, а вокруг – лес, где росли высокие елки, развесистые клены и
А орешника того, орешника! Как пошла густыми зелеными кустами орешник над хутором по опушке, то
вплоть до охтырского пути прослалась, а затем вернула на Рубаны, из Рубанов на Шаповаловку, и вплоть до
А как уродить было орехов! Каждый день мы тех орехов полные пазухи приносили, а мать их
Лущем было, чешум те соняхи с тыквами и с орехами, языки подубеют, мать
смотрят и только покрикивают:
– Заеди, заеди потирайте!
В то время было нас у отца с матерью пятерка: самая старшая сестрица Парася, а под ней был я, а после меня нашелся в капусте брат Ивасик, а после Ивасика аист принес сестричку Пистинку —
потом еще, не помню уже где, нашлись две сестренки.
Это нас было в то время, когда о нем рассказываем.
Остап Вишня в жизни был большим шутником и острословом. Больше всего в жизни любил писатель литературу, родную природу и детей. Его произведения очаровывают читателей. Оружие О. Вишни – смех.
Да, читая рассказ “Первый диктант”, мы смеемся. Почему нам смешно? Ибо то, о чем рассказывает автор в произведении, раскрывает целый мир с его радостями и трагизмом.
Это произведение юмористическое. Изображенные здесь персонажи и обстоятельства, в которые они попадают вызывают веселый смех. Рассказывая о нищей жизни крестьянских детей во времена царизма, автор средствами юмора сумел нарисовать настоящую картину такой жизни: “Было это при царе Опеньке, как была земля тоненькая”. Юмор О. Вишни дружелюбный, но чувствительный. В этом рассказе оказалась чистая, щедрая и веселая душа смехотворца. Ведь за лукаво улыбающимся образом рассказчика видим самого автора, с его взглядами на мир и его неверной, нежной любовью. Так, рассказывая о младших братиках и сестричках, автор использует такое средство, как неправильное объяснение появления детей в семье. Это вызывает у читателей дружелюбную улыбку: “Нас у отца с матерью пятерка: самая старшая сестрица Парася, а под ней был я, а после меня нашелся в капусте братик Ивасик, а после Ивасика аист принес сестренку Пистинку; младшую сестренку Осенью; Секлета на огороде под калиновым кустом нашла”. Сразу чувствуется особое отношение А. Вишни к своей семье. Теплая волна окутывает каждого, ты улыбаешься милой, доброй улыбкой.
В то же время рассказ показал, что средствами юмора можно выразить самые серьезные мысли и чувства.
Больше всего привлекает в “Первом диктанте” тот эпизод, где говорится об обучении сельских детей в школе. Как ни старалась старушка учительница научить детей русскому языку, но не все ее усваивали. Значения некоторых слов дети не понимали. Неправильное и неуместное их употребление подчас приводит к недоразумениям. Именно о таком случае рассказал А. Вишня. Дети написали: “За коляской бежала и ругала собачка панской породы” вместо “За коляской бежала и ругала собачка испанской породы”. Иначе не могло быть. Здесь изображена истинная картина жизни тех времен и детское понимание социальных отношений. Раз паны сварливые, так и их собаки тоже такие.
В юмореске-рассказе использованы изречения, слова шутливого характера. Это тоже вызывает смех. Так, например, слово “марнополька” извращено “монополька”, означает кабак, корчма. Лучшее лакомство бедных детей тех времен — семена подсолнечника, тыквы, лесные орехи, от которых “языки подубеют”. Использование в рассказе такого типа сравнений придает рассказ комического характера.
Итак, А. Вишня хорошо знал силу острого сатирического смеха. Он любил повторять слова Гоголя: “Смеха боится даже тот, кто уже ничего не боится”. Своими произведениями известный сатирик ободрял людей. Его фельетоны, юморески, рассказы вносили в жизнь лучик солнца. Тонкий юмор, любовь к людям, детям свойственны произведениям О. Вишни. Его смех не оскорбляет, а излечивает, воспитывает людей.
с конфетами, возле грубки на полу рядно простелеет, а на рядно кожушину, подушку положит, посмотрит, как разрезаемся и не мокрые ли у нас ножки, — как сырые, прикажет насухо повытирать, портянки на лежанке развернуть, постановить, тогда чем-то теплым покрывает нас:
– Спите, детки!
А утром пробудит нас и позавтракает даст.
И когда она, старушка, спала, неизвестно!
Любили мы старенькую нашу учительницу Марию Андреевну – очень! И любили и слушали ее, потому что мать
было и Параси, и мне всегда приказывали:
— Слушайте Марию Андреевну и не раздражайте ее! Такой учительнице, как наша, низко поклоняться
Ой, как давно это было, но до сих пор у нас пожилые люди. вспоминают чудесную душу человека, народного
учительницу Марию Андреевну, и ее могила летом всегда цветами украшена цветами: бывшие ученики помнят о
Уже третью зиму я ходил в школу. Парася походила в школу только две зимы на том
окончила свое образование, потому что у нас еще добавилось трое братьев и сестричек, и матери самой не было из
таким пахарем справиться.
Сапогами мы чередовались уже с братиком Ивасиком. И вот однажды после рождественских каникул
входит в класс Мария Андреевна и обращается к нам, что ходили в школу третью зиму, были, значит, уже в третьей группе:
– Вот что, дети! Начнём мы с вами теперь еженедельно диктовку писать. Я буду говорить, диктовать, а вы пристально вслушивайтесь и пишите в своих тетрадях то, что я вам буду диктовать! Извлеките
– И в книжечку не смотреть? — раздалось со всех парт.
– Не смотреть! На то и диктант! Вот и узнаем, как вы выучились писать! Вы же из книг
списывали? Вспоминайте, как в книге слова напечатаны, потому что будет много таких слов, что вы их
выпускные экзамены (как мы называли — «сданты»), а на экзаменах обязательно будет диктант, диктант.
Начала Мария Андреевна диктовать.
Всего первого диктанта я уже не помню, но помню одну его фразу очень хорошо.
Диктировалось на русском языке, потому что школ на родном украинском языке при царе на Украине не было.
Вот сказала Мария Андреевна:
— «По полю ехала со хозяевами коляска, запряженная четвериком великолепных коней. По
коляской бежала и ругала собачка испанской породы».
На другой день Мария Андреевна принесла проверенные наши тетради с диктантом.
Начала она говорить о том, что написали мы первый диктант не очень, сказать, удачно, ошибок
богатенько, а когда вспомнила ту коляску с господами и с собачкой «испанской породы» не
выдержала, зашлась веселым смехом, смех перешел в кашель, из глаз полились слезы, и она уже
– Ну что вы понаписывали? О господи! И где вы такое слыхали?
они ругались? Порода «испанская», есть такое государство — Испания, а собаки не ругаются, а «ругают», по-нашему «лают». Понял? – спросила она меня.
— Да не очень, Мария Андреевна! Я себе думал, паны едут, так и собака у них панской породы, отец часто говорят, что их господин и барыня ругают, я и думал, что если паны ругаются, то и собаки их
– А оно, видишь ли, и не так! – засмеялась Мария Андреевна. — Да у тебя еще и так много
ошибок. Поставила я тебе двойку! Подтянуться надо! Садись!
Я сел и чуть не заплакал:
— Дохла бы она ему, да собачка, вместе с господами!
Лущем было, лущем те соняхи с тыквами и с орехами, аж языки подубеют, мать
А позже приносили нам братиков и сестричек и аисты, и в капусте их находили, и из колодца
Двенадцать всего у отца с матерью было нас братиков и сестричек.
Самую маленькую сестричку Орисю баба Секлета на огороде под калиновым кустом нашла.
Ох и плаксива была Арина, и перед тем, как заголосить, скривится, было, скривится, будто
калиновую ягоду раскусила.
Мать, качая ее, все было приказана:
— Недаром тебя, такую плаксивую, баба Секлета под калиновым кустом нашла! Все тебе кисло!
А теперь сестричка Орыся — врач, заведует в районе рододом, детишек она лечит, чтобы
здоровые были и не скулили.
На хуторе школы не было, не было на хуторе и церкви с церковноприходским «училищем», и
росли хуторяне по большей части неграмотными, потому что даже и к убогому дьяковому «письменству» не приходится
приключиться, — дьяка на хуторе не было.
А как нашим родителям хотелось, до боли! — чтобы мы, их дети, выучились читать и писать, как
залетит в хутор какое-то письмо из далекой солдатчины, так и того некому было вычитать, — заворачивалось
того письма в беленький платок и двигалось с ним вплоть до села, до учительницы, или дьяка, или до
«сидельки» в марнопольке:
– Прочтите, прошу я вас! Я вам вот и пасхальные яйца принесла!
Учительница в селе была очень старенькая и хрупкая, — ей с письмами стеснялись надоедать, следовательно, вычитывали письма дьяков с «сидельцем» — и складывали в свои каморки хуторские пасхальные яйца.
Учить детей! То ничего, что школа далеко, что детям и в осенние дожди, и в зимние метели
приходилось ходить десятки километров туда и сюда! Пешком — это полбеды, самая большая беда, не
преодолено для большинства родителей, сапоги!
— Вот уже на ту зиму Парасе и в школу пора, а где же сапог взять?
Параси сапоги таки справили. Умерла весной бабушка, из их старых хрычков перетащили на
Поросенок. Хоть и невзрачные, но сапожки, а как дегтем смазали, еще и сверкают.
Начала Парася в школу ходить, а по вечерам стоит, было возле светильника и все: «А-а-а», «Бы-бы-»
— А ну, грамоты, спать!
Следующей зимой и мне тоже приходилось идти в школу.
– А сапоги?! Где же сапог направляться?! — жаловались мать, потому что отца мы дома видели
иногда, — он набатничал в барской экономии, был у панских коней за конюха.
Как-то в воскресенье пришел из экономии домой отец, долго они с матерью размышляли, где взять для
меня сапоги в школу ходить. Так-таки они сапог для меня и не придумали, а решили, что мы
Будем ходить в школу по очереди — один день она, а один день я.
Начал, стало быть, ходить и я в школу.
Учила нас доброй душе старенькая учительница Мария Андреевна, маленькая, годами уже сгорбленная
бабушка, которая все время закутывалась в теплый платок и все – кахи! кахи! Все любила.
А добрая, добрая была, ласковая и кроткая.
Как закрутит, было, зимой метель, никогда она нас, хуторских школьников, не пустит, было, домой на хутор, оставит в школе на ночь, даст кулешику или яичные нажарить, чайком напоит, да еще (
Было это в те времена, о которых старые наши люди, шутя, говорили: “Было это при царе Опеньке, как была земля тоненькая!”
А тогда действительно был царь, хотя и назывался он не Опеньком, а Николаем, и были на нашей земле господа помещики и капиталисты.
А жили мы на хуторе, и от хутора до села было тогда верст три, а теперь, значит, километров три с лишним.
Лущем было, лущем те соняхи с тыквами и с орехами, языки подубеют, мать смотрят и только покрикивают:
В то время было нас у отца с матерью пятерка: самая старшая сестрица Парася, а под ней был я, а после меня нашелся в капусте брат Ивасик, а после Ивасика аист принес сестренку Пистинку — потом еще, не помни. уже где, нашлись две сестренки.
А позже приносили нам братиков и сестричек и аисты, и в капусте их находили, и из колодца вытаскивали.
Ох и плаксива была Арина, и перед тем, как заголосить, скривится, было, скривится, будто калиновую ягоду раскусила.
А теперь сестричка Орыся – врач, заведует в районе родочным домом, детишек она лечит, чтобы здоровые были и не скулили.
На хуторе школы не было, не было на хуторе и церкви с церковноприходским “училищем”, и росли хуторяне по большей части неграмотными, потому что даже и к убогой дьяковой “письменности” не приобщилось, — дьяка на хуторе не было.
А как нашим родителям хотелось, до боли! — чтобы мы, их дети, выучились читать и писать, потому что как залетит в хутор какое-то письмо из далекой солдатчины, то и того некому было вычитать, — завертывалось это письмо в беленький платок и спешило с ним до села, до учительницы, или дьяка, или до “сидельца” в марнопольце:
Учительница в селе была очень старенькая и хрупкая, – ей с письмами стеснялись надоедать, следовательно, вычитывали письма дьяков с “сидельцем” – и складывали в свои каморки хуторские пасхальные яйца.
Учить детей! Ничего, что школа далеко, что детям и в осенние дожди, и в зимние метели приходилось ходить десятки километров туда и сюда! Пешком — это полбеды, самая большая беда, не преодоленная для большинства родителей, — сапоги!
Параси сапоги таки справили. Умерла весной бабушка, из их старых хлебчиков перетащили на Парасю. Хоть и невзрачные, но сапожки, а как дегтем смазали, еще и сверкают.
– А сапоги?! Где же сапог направляться?! — жаловались мать, потому что отца мы дома видели иногда, — он набатничал в барской экономии, был у панских коней за конюха.
Как-то в воскресенье пришел из экономии домой отец, долго они с матерью размышляли, где взять для меня сапоги в школу ходить. Так они сапог для меня и не придумали, а решили, что мы с Парасей будем ходить в школу по очереди — один день она, а один день я.
Учила нас доброй душе старенькая учительница Мария Андреевна, маленькая, годами уже сгорбленная бабушка, которая все время укуталась в теплый платок и все — кахи! кахи! Все любила.
Как закрутит, было, зимой метель, никогда она нас, хуторских школьников, не пустит, было, домой на хутор, оставит в школе на ночь, даст кулешику или яичницы нажарить, чайком напоит, да еще с конфетами, грубы на полу рядно простелеют, а на рядно кожушину, подушку положит, посмотрит, как разобуваемся и не мокрые ли у нас ножки, — как сырые, прикажет насухо повытирать, портянки на лежанке развернуть, сапожки под печку поставить, тогда чем-то тепл
Любили мы старенькую нашу учительницу Марию Андреевну – очень! И любили, и слушали ее, потому что мать была и Параси, и мне всегда приказывали:
— Слушайте Марию Андреевну и не раздражайте ее! Такой учительнице, как наша, нужно поклоняться низко!
Ой, как давно это было, но до сих пор у нас старые люди. вспоминают чудесную душу человека, народную учительницу Марию Андреевну, и ее могила летом всегда цветами украшена цветами: бывшие ученики помнят о ней.
Уже третью зиму я ходил в школу. Парася походила в школу только две зимы и закончила свое образование, потому что у нас еще добавилось трое братьев и сестричек, и матери самой не могло с таким пахарем справиться.
Сапогами мы чередовались уже с братиком Ивасиком. И вот однажды после рождественских каникул входит в класс Мария Андреевна и обращается к нам, что ходили в школу третью зиму, были, значит, уже в третьей группе:
– Вот что, дети! Начнём мы с вами теперь еженедельно диктовку писать. Я буду говорить, диктовать, а вы пристально вслушивайтесь и пишите в своих тетрадях то, что я вам буду диктовать! Выньте тетради!
– “По полю ехала с господами коляска, запряженная четвериком прекрасных коней. За коляской бежала и ругала собачка испанской породы”.
– А оно, видишь ли, и не так! – засмеялась Мария Андреевна. — Да у тебя еще и так много ошибок. Поставила я тебе двойку! Подтянуться надо! Садись!
